govorilkin (govorilkin) wrote,
govorilkin
govorilkin

про Директора

История с историей

— ...Мне сын сказал, что вы его оставляете...
— Да, ваш сын по итогам года оставлен на второй год. Педсовет рассматривал вопрос и не нашел уважительных причин для перевода в другой класс.
— Но у него же не все двойки...
— Еще бы и этого не хватало. Вот, смотрите, по закону мы теперь должны оставлять на второй год тех, у кого более двух неудовлетворительных оценок. По остальным предметам можем устраивать пересдачи и «перетаскивать» потихоньку. А у него — три двойки.
— Нет, ну, я не понимаю... Математика, химия... Но по истории-то ему за что двойку влепили?
— Как — за что? Вы журнал посмотрите, посчитайте, сколько он получил двоек за четверть, сколько за год... Он же не знает и знать ничего не хочет!
— А я скажу..., — тут он надувается немного, грудь выпячивает, — а я скажу, что это училка его затюкала. Он, может, и хочет, но ему не дали исправить! И я буду требовать...
— А не надо требовать. Я же и не спорю с вами. Пусть учитель, ладно. Вы готовы к тому, чтобы по истории устроить экзамен и проверить, как ваш сын может отвечать? Заодно и учителя проверим. Ну?
— А так можно?
— У нас все можно. Сдаст экзамен — перетащим в другой класс.
— ... А... педсовет?
— И педсовет еще раз проведем. Мне просто не нравится, когда родители обвиняют моих учителей со слов своих детей... Давайте, проведем такую проверку. Ну?
— А что я должен?
— Пишите заявление на мое имя с требованием принять экзамен по истории комиссией, так как вы не доверяете отметкам, выставленным вашим учителем истории. Кстати, приглашаю вас специально на этот экзамен. ...Вот, через три дня. Согласны? По срокам — согласны?
— Дык... Да я... Да он у меня за три дня учебник наизусть выучит!
— Значит, договорились. Давайте заявление. Видите, я пишу приказ и утверждаю комиссию... Учительницы вашей в комиссии не будет. Буду я, второй историк, и вот, завуч еще...

Через три дня в кабинете истории на втором этаже после уроков собралась комиссия из трех человек, двоечник с учебником под мышкой, его отец, худенький и все время дергающийся.
— Вот, скажи, — обратился директор к школьнику, — что ты выучил лучше других тем? Я хочу, чтобы тебе было легче сдавать, и чтобы отец посмотрел сам...
— ...Вот, учебник...
— Что, весь учебник выучил?
— Не-е-е-е, — хитро улыбается.
— А что все-таки лучше? Ну, давай по-другому пойдем... Вот, ты — парень. Тебе, наверное, про войны интереснее было?
Тот задумывается. Отец пихает его кулачком в бок, шипит:
— Отвечай директору, дурень!
— Ну, — неуверенно отвечает ученик.
— Значит, если мы будем не по всему учебнику тебя спрашивать, а только о войне, тогда тебе будет легче?
— Ну, — а сейчас гораздо увереннее — все же не весь учебник!
— Давай так сделаем. Вот мы, комиссия, даем тебе еще полчаса. Садись, полистай учебник. Напомни себе о войнах. Только о войнах.
Они с отцом садятся за первый стол, сдвигают головы, водят по оглавлению пальцем, перелистывают страницы, ищут «про войны». А комиссия пока занята своими делами. Директор подписывает книгу приказов, завуч с учителем заполняют журналы. Незаметно проходит полчаса.
— Ну, готов?
Он молча кивает головой.
— Тогда вот тебе билетики. Мы убрали все лишние, оставили только войны. Вопрос один, его и ответишь.
Его рука ползает над редким строем билетов, наконец останавливается на одном. Переворачивает, читает вслух:
— Северная война.
Комиссия облегченно выдыхает: тема хорошая, можно много наговорить...
Директор берет со стола учебник, находит там нужный параграф, открывает на нужной странице и дает в руки отцу ученика: смотри, проверяй, слушай.
— Давай так, я понимаю, что просто рассказывать тебе трудно... Я буду задавать наводящие вопросы, а ты вспоминай и отвечай. Хорошо?
— Ну, — утвердительно кивает.
— Итак, с кем была Северная война?
Молчание, закатывание глаз, шевеление губами...
— Се-вер-ная, понимаешь? Се-вер-ная... Ну?
— ...С турками? — неуверенно произносит он. Отец поднимает голову от учебника, ошарашено смотря в затылок сына.
— Успокойся, успокойся, — директор встал из-за стола и стал прохаживаться по классу, стараясь успокоиться сам. — С турками... Северная война... А с кем же тогда турки воевали?
— Со шведами? — с надеждой в голосе спрашивает двоечник.
— Та-а-ак... Северная война. Прошу повторить для комиссии, кто и с кем воевал в Северной войне, — директор еще надеется, что парень просто перебирает известных ему врагов России.
— Турки со шведами, — уверенно отвечает тот.
Директор разводит руки и смотрит на родителя, сидящего с красными ушами над учебником:
— Ну? Что вы скажете?
Потом берет учебник в руки и поворачивает обложкой к ученику.
— История какой страны в этом учебнике? А?
— России, — уверенно говорит тот.
— Ну, так, тогда кто и с кем воевал в Северной войне?
— Русские! — доходит вдруг до него.
— Молодец. А с кем?
— С турками?

Сапоги

— Здравствуйте! — он энергично сделал два шага от двери к столу, протянул руку, энергично встряхнул протянутую ответно для пожатия. Потом эта рука нырнула во внутренний карман пиджака, одетого под хромовую зимнюю кожаную куртку с меховым воротником, и вынырнула с красными корочками, на лету распахивающимися перед носом директора школы.
— Я — ...
— Да, мы же знакомы... — удивился директор.
— Ничего. Это чтобы напомнить. Я по серьезному вопросу.
— Что-то по вашей линии?
— М-м-м... Да, примерно... У моей дочки в вашей школе украли сапоги. Новые. Финские. Дорогие. Очень дорогие.
— Ну, во-первых, в нашей, понимаете, в нашей школе... А во-вторых, чего же вы в школу в дорогих сапогах девочку отправили? Тут все равно переобуваться... Мы же говорили с родителями, и с вами тоже, что в школу — поскромнее, попроще. Не надо излишне выделяться. Не все имеют возможности...
— Прекратите вы свою демагогию! У вас в школе воруют!
— Да. Воруют. Бывает. Среди более тысячи учеников бывают разные. Мне написать заявление?
— Что? Какое заявление?
— Ну, как же... В моей, — подчеркнул голосом директор. — В моей школе воруют. Вот, сапоги украли. Мне написать заявление? Или вы сами напишете, как потерпевший? В милицию?
— Вы что, издеваетесь?
— Ничуть. Если по закону смотреть, так именно вы, как представитель органов, и должны искать этих ворюг, которые украли очень дорогие сапоги, в которых девочка из соседнего дома пришла в школу.
— ...Вы что же, и шума не боитесь?
— Да, бог с вами, чего мне бояться? Какого еще шума? Вон, два корпуса общежитий семейных. Всю жизнь там живут люди, детей выращивают... И все дети — в нашей школе. Если вы найдете преступника, нам же легче будет с ними общаться.
— Ну-у-у... Я думал несколько о другом.
— Ага. Ясно. Компенсация и все такое? Ну, так этого не будет. Школа — не спонсор.
— Но ведь украли...
— Не школа украла. Не школа и возместит.
— Но ведь условия... Хранение...
— Какие условия, что вы? Вот, как раз урок кончается. Пойдемте со мной, товарищ подполковник...
Только они вышли из кабинета, прозвенел звонок, возвещающий окончание пятого урока, последнего для большинства учащихся. Сначала после звонка еще минуту простояла тишина, а потом — а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Из всех коридоров и со всех лестниц с криком, сливающимся в гул, от которого, кажется, тряслись стены, с топотом, бежали толпы маленьких и не очень маленьких детей. Они забегали в раздевалку, хватали на бегу куртки и пальто, сумки с обувью, выбегали, не закрывая рта и не прекращая кричать, наружу, переобувались — меньшинство, или просто выбегали за двери...
Еще пять минут — и никого... И пустая раздевалка.
— Ну, вот, — сказал директор.
— Угу. Понятно, — ответил родитель. — Спасибо. Я вообще-то не сам... Это жена заставила. Но мне понятно. Да.


Говорите, из школы выгнать нельзя?

— Вы — директор? — дверь распахнулась резко, и так же резко, со стуком, он закрыл ее за собой. Костюм, галстук, дорогой кожаный дипломат, очки в золотой оправе. Взгляд чуть сверху, чуть надменно и презрительно.
— Вы — директор школы? — повторил он, не дожидаясь приглашения усаживаясь напротив.
— Да, я — директор. А в чем, собственно, дело?
— Я отец (он назвал имя и фамилию ученика старшего класса). Он сказал мне, что вы выгоняете его из школы...
— Не так, не так... Я никого не выгоняю. Я предложил ему забрать документы и перейти в другую школу...
— Да вы знаете? — вскипел посетитель.
— Я знаю. А вот вы знаете? Он сегодня учительницу послал. Вот просто четко и ясно взял — и послал. Она дежурила в раздевалке, маленьких пропускала. Он рванул с ними. Придержала его за руку. Руку выдернул, обернулся, и громко, при народе, — послал.
— Мальчик погорячился, но у вас нет права...
— Какого права? Я никого не выгоняю. Я предложил ему самому забрать документы. Или пусть родители забирают. Вот вы — и заберите.
— Есть Закон об образовании! Я — адвокат! И я заставлю вас уважать его!
— Да, вот он, под стеклом на моем столе, Закон этот. Там про мат ни слова нет. Там сказано, что мы обязаны учить всех до 9-го класса. Девятилетка — обязательна, понимаете? А в старшей школе уже по желанию.
— Мы желаем! И мальчик мой — желает! Ему в институт поступать! Я буду жаловаться на вас в гороно!
— А что я сделал? Я вас чем-то оскорбил? Что-то нарушил? Я никого никуда не выгоняю. Я предлагаю вам самим подумать... Ну, давайте, как мужчина с мужчиной, по-честному. Вот, вы сейчас пойдете в гороно. Гороно пришлет комиссию, накажет меня, заставит «исполнять закон», так?
— Так, — кивает он головой. — Именно так. Закон надо исполнять, и я вас заставлю это понимать!
— Но никто же на закон и не покушается! Мы же говорим, как два мужчины, как директор и родитель. Мы с вами обсуждаем проблему...
— ...Ага! Вашу проблему!
— Нет, извините, вашу. Мальчик придет завтра в школу. И что? Педагогический коллектив в курсе, что произошло. Как вы думаете, какую оценку поставит ему подруга той учительницы? А какую оценку поставит друг подруги? И еще, как вы думаете, а буду ли я их ругать, если они поставят не ту оценку? Ну? Подумайте, вы же говорили об институте?
— Это, что такое? Это вы угрожаете, что ли?
— Какие угрозы? Кому? К чему? Я вам излагаю... Давайте еще раз, с начала. Ваш сын обматерил учителя. Педагогический коллектив возмущен. Я, как директор, поддерживаю свой коллектив. Я предложил мальчику забрать свои документы. Он прислал вас. Давайте говорить с вами, как-то решать проблему. Но учиться нормально в этой школе он не сможет.
— ...
— Ну, сами подумайте...
— Та-а-ак... И что вы предлагаете?
— Вы пишете заявление и забираете документы. Относите в любую другую школу. Без двоек лишних, без лишних скандалов и напряжения...
— И все-таки это не правильно...
— А обматерить заслуженного педагога — правильно? Вот, если бы какой-то подонок, извиняюсь, обматерил вашу жену на рабочем месте, а?
— Я понял. Вы не дадите ему учиться.
— Да, мы не дадим ему учиться. И я лично за этим прослежу.
— Вот ведь.., — он почти с восхищением крутит головой, поправляя галстук. — А что я жене скажу?
— А все скажите. И что сынок женщину обматерил, и что директор условие поставил, и что вы добровольно забрали документы...
— Ну, давайте бумагу, давайте. Напишу я заявление...
— Да, и еще одно. Имейте в виду, что по всем классам будет объявлено, что вашего сына я именно выгнал. Понимаете?
— Воспитательный, так его, процесс? Понимаю...
Расстаемся почти по-дружески. Он спокойно забирает документы и назавтра во всех классах объявлено, что такого-то выгнали из школы.

Хозяйственный вопрос. Чисто хозяйственный

«Черт-черт-черт,» — ругался мысленно директор школы. Он шел с утра на работу и остановился, подняв голову к окнам третьего этажа. А как еще — не ругаться? Три окна подряд были расколочены вдребезги. Кидали камнями снаружи, с того самого места, похоже, где он стоял.
— Вы видели? Нет, вы видели? Как теперь работать? — как только он открыл свой кабинет, налетела учительница. — Эти мерзацы, хулиганы... Как мне теперь работать?
— Постойте-постойте. У меня вопрос только один: как по-вашему, почему разбиты три окна, а не все окна по фасаду?
— Вы о чем? Вы понимаете, что мне работать невозможно? В кабинете холодно!
— Еще раз: вы подумайте, почему разбиты все стекла в вашем кабинете? Почему — у вас? А ниже этажом — все целые. Рядом — все целые. На первом этаже — все целые. Вы слышите меня? Как это понимать?
— Хулиганы, как еще..., — уже с меньшим напором сказала учитель.
— Хулиганы — это понятно, — покивал головой директор школы. — А почему хулиганы хулиганят только с вами? А?
— Вы намекаете на что-то?
— Да, какие намеки, господи? Три рамы вдребезги. Шесть стекол теперь искать и вставлять. А по соседству — все в порядке. Как мне это понять? А? Это, выходит, не просто хулиганы, а вам лично мстят, что ли?
— За мою принципиальность! А вы еще говорите, что надо ставить «двойки»!
— Принципиальность, да? Двойки, да? — директор встал и отодвинул штору. — Вот, смотрите: первый этаж. Стекла целы. А двоек... Давайте, посчитаем, кто больше поставил — я или вы?
— Ну, вы... Вы — это директор. Они, может, боятся.
— А вас, выходит, не боятся?
— Ну, не знаю, не знаю... Я только одного хочу, чтобы мне стекла вставили поскорее, иначе работать просто невозможно.
— Стекла мы вам сегодня вставим. Это вопрос хозяйственный. А завтра их снова разобьют. Мы снова вставим, а их снова — вдребезги. ...И что? — директор хмуро смотрел на преподавателя.
— Их поймать нужно!
— Да? И дальше — что?
— Родителей оштрафовать!
— Все-то вам ясно... Все-то легко... А мне вот не ясно: почему разбиты три окна. Почему не больше? Если уж хулиганы, так били бы все подряд! Ну, правда... Шли бы и били. И первому — директору, чтобы уж похулиганить...
— Вы намекаете, что не будете разбираться?
— Разбираться? Это как? Я не следователь, все-таки... В классы ваши я зайду, поговорю со школьниками. Обсужу проблемы... А вам надо подумать: почему разбили вам, а не ниже, не рядом. Только вам. Думайте.
Она ушла, вся красная и возмущенная, а директор сидел и все прикидывал, как побыстрее поставить новые стекла и как сделать так, чтобы их не разбили.
* * *
В течение дня он зашел в шестые и седьмые классы, посмотрел в глаза учеников, грустно покивал. А потом, напомнив, что утром обнаружили разбитые стекла в таком-то кабинете, добавил:
— Я так понимаю, что кто-то из вашего класса страшно ненавидит лично меня. И лично мне устраивает пакости.
На общий крик с мест, подскакивание, недовольные гул, директор поднимал руки:
— Тихо, тихо... Именно — мне лично. Ведь, куда побежит учитель? К директору. Кто будет искать стекло? Директор. Кто будет командовать, чтобы его поставили на место? Директор. Разбитое стекло в школе — это месть лично директору. Мне понятно. Я плох для некоторых. Но пусть и они, эти некоторые, ждут от меня такого же ответа. Я не буду бить стекла...
Смех перебил его, но он опять поднял руки и успокоил класс:
— Я не буду бить вам стекла. Но мне вы будете неприятны. Очень. И я буду отвечать вам так же, тем же отношением, что и вы ко мне...
— Это не мы! Откуда вы взяли? — кричали школьники с места.
— А я не знаю, кто. Но кто бы то ни был — он сидит здесь. Он разбил мне стекла...
— Не вам!
— Нет, мне. Это моя школа. Это мои стекла. Это моя работа. Больше скажу: это моя учительница. И если мне делают «подлянку», то не ждите хорошего отношения...
Вечером стекла были вставлены.
А на следующий день директор с завучами изучал классные журналы, смотрел на отметки в тех классах, которые учились у той учительницы:
— Ищите, ищите. Все дело именно в этом. Не в двойках. Не двойки считайте. Стекла били за несправедливость. Они очень чутки именно к несправедливости... Ищите несправедливость в отметках. И на контроль ее, на контроль.
Tags: душевное, человечище с большой буквы Че, юмор
Subscribe

  • Дмитрий Шатров "Зомбоапокалипсис обычного человека"

    Новостные ленты две недели пестрели заметками о новой африканской напасти. Черный континент опять выдал на гора очередную, трудноизлечимую пакость со…

  • Дедукция

    Евгений Иванович Турин возглавлял кадровую службу в компании «Газпоставка» давно. Больше 10 лет. Должность была ответственная, так как…

  • Снова, снова и снова

    Все началось с Лайонела Колдуэлла. Он родился в 1900 году в строгой менонитской семье, где искренне верили в то, что грех непотребства – это…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments