govorilkin (govorilkin) wrote,
govorilkin
govorilkin

Category:

Какая интересная жизнь была %-/

На рубеже 1600-х годов главным врагом жительницы Лондона была другая жительница Лондона. Судя по статистике, женщины судились с женщинами в 6 раз чаще, чем мужчины судились с мужчинами. Даже причины обращения к суду у мужчин и женщин были разными. Подавляющее большинство рассматриваемых «женских дел» имели отношение к сексуальному поведению. Мужчины, как правило, судились с мужчинами в церковных судах за распускание слухов, наносящих ущерб деловой репутации.



Репутация – это было очень серьезно. Человек, игнорирующий оскорбления, вызывал не восхищение, а подозрение в том, что оскорбления совершенно справедливы. Если какая-нибудь языкастая бабенка заявляла про новых соседей, что те «десять лет в Норвиче бордель держали, и все это знают», то единственным путем очистить свою репутацию было судебное дело. Кстати, дела эти редко доводились до вынесения приговора. Полное рассмотрение было довольно дорого, до 10 фунтов, да еще приговором мог быть не только штраф и публичное покаяние, но и возмещение судебных издержек пострадавшей стороны. Поэтому чаще всего, дело прекращалось после того, как показания высказывались, записывались и оглашались. После этого начинался процесс примирения, что суды очень поощряли.

Уже в те времена большинство людей имели сертификаты о хорошей репутации, благодаря которым могли доказать новым соседям, что заслуживают право жить среди приличных людей. Не то, чтобы это сильно помогало. Женщины пристально наблюдали за своими соседками, тщательно вычисляли даты рождения детей, время, которое прошло между заключением брака и родами, приглядывали за случаями нелегальных беременностей.

В 1634 году Мэри Хил заподозрила, что служанка ее соседки беременна, и бесцеремонно потискала молодку за грудь, чтобы проверить на предмет выделения молока. В 1613 Сьюзен Чеддок обвинила Элизабет Барвик в том, что та забеременела, хотя ее мужа не было дома. Не поленилась Сьюзен проверить содержимое ночного горшка соседки, проинспектировала урину.

Причины, по которым женщины вели себя таким образом, были довольно простыми: ревность, деньги, распространение болезней и рождение бастардов, которых ни о чем не ведающий муж мог вырастить, как собственных детей. Не было чем-то исключительным, если семейные дела выносились на люди. В 1609 году в Эссексе Дороти Хоу, работающая в пекарне вместе со своим мужем, заявила ему в присутствии свидетелей: «Давай, иди к своей шлюхе на холме», и обратилась к другим женщинам, что «давайте мы все станем шлюхами! Их больше любят, чем честных женщин. Мой муж любит свою шлюху, а я вам говорю, что пусть у нее красивые платья, но она – шлюха и стерва!»

«Шлюху и стерву» звали Джейн Хертфорд, и она была прекрасно известна всем присутствующим. Надо сказать, что большинство подобных драм изначально улаживались наиболее уважаемыми членами общины, соседями и родственниками. И в этом случае, сосед Дороти Хоу, Джон Фелтхем, предложил Дороти помириться с Джейн. Но та была непреклонна: «никогда я не буду подругой с этой бесстыдной мордой, с этой косоглазой шлюхой, которая украла у меня любовь моего мужа!». Фелтхем возразил, что Джейн вовсе не производит впечатления подобной женщины, потому что у нее «такие хорошие манеры» (мужская логика!). На что Дороти ответила, что «чем лучше шлюха, тем лучше манеры», и нельзя сказать, что она уж совершенно была не права.

Иллюстрацией к финансовому разочарованию законной жены может послужить ссора Элизабет Фрайер с Маргарет Ярд, которая имела место в 1611 году в таверне на Сен-Джон Стрит: «ты – жена Стивена Ярда и шлюха моего мужа! Отъявленная, грязная шлюха, вот кто ты есть. Он счастлив потратить на тебя 10 шиллингов, а в моей компании ему и 2 пенсов жалко!».

Иногда любовные треугольники осложнялись не только оскорбленной любовью и финансовыми потерями, но угрожали самому статусу обиженной стороны. В 1579 году Агнес Сир, жена возчика, серьезно и неоднократно оскорбила Элис Лиланд. Первый случай имел место в доме соседей, где Агнес обратились к мужу насчет Элис, утверждая, что тот «занимался» с Элис не реже, чем с собственной женой, и что из-за Элис он так поколотил ее однажды, что она с кровати не могла встать несколько дней. Разумеется, Элис Лиланд подала на Агнес в суд, раз уж ее честь была столько публично опорочена. Из показаний Агнес на суде следует, что Элис – «потаскушка, и мой муж потратил на нее 40 фунтов, и ее брат приходил к моему мужу домой, когда меня не было, и говорил ему: брось жену и пойдем со мной, я дам тебе за моей сестрой 10 фунтов, лошадь и повозку. Мой муж потратил на нее все, что у него было, и я вам говорю, что она – шлюха, я пять лет это говорила и буду стоять на своем».

Что ж, в те годы иногда было нелегко разобраться, кто же именно является законной женой, потому что брачный договор, еще недавно равнозначный браку, именно в тот момент переходил в стадию переговорную, предшествующую заключению брака. И люди привыкли к тому, что церковь веками признавала законным брак, совершившийся де-факто без всякого амена, не говоря о том, что были слова, сказанные при свидетелях, которые можно было истолковать обещанием жениться. И если за этими словами следовали интимные отношения, то отношения рассматривались вполне законными. Вот и получались ситуации, когда женщина заявляла про другую: «шлюха, которая спала с моим мужем, а потом еще и вышла за него замуж!»
автырь

***



Суды того времени проводили очень четкую границу между моральным регулированием (helpful moral regulation)и оскорблением со злобными намерениями (malicious slander). Первое делалось в духе христианской любви к ближнему, подтверждалось аргументами, и имело целью не унизить оппонента, а указать ему путь к исправлению. В таких разговорах приветствовались цитаты из Библии, в виде высшего авторитета, и обязательно присутствовал оборот «я желаю тебе добра».

Вторая категория хорошо описана Чарльзом Гиббоном в его ”The Praise of a Good Name” (Лондон, 1594): «когда один оговаривает другого с красивыми вступлениями и преамбулами, объясняя, как досадно, что такой-то его сосед сделал то и это, и что он говорит не со зла, а с самыми добрыми намерениями, что он просто вынужден рассказать, и то, что он рассказал – это далеко не все, что он мог бы сказать».

Разумеется, публичные нападки с использованием бранных слов рассматривать в качестве морального регулирования было затруднительно, поэтому зачастую виновные в таких проступках наказывались. Например, в 1637 году жительница Лондон Катрин Барнаби была привлечена к суду за то, что устроила скандал, обозвав другую женщину привычной идиомой «шлюха моего мужа»: «… эта пьяная кляча, которая здесь сидит, заставила моего мужа потратить на нее 500 фунтов, разорила его, а те, кто водит с ней компанию – никчемные негодяи и воры». Стоит ли удивляться, что «компания» обруганной в полном составе обратилась в суд.

Впрочем, лондонцы того времени прекрасно знали, что им, с большой долей вероятности, придется держать ответ за нанесенные оскорбления в суде, и старались оставить себе лазейку «доброго намерения». Например, «я не утверждаю, что ты – шлюха и спишь со своим хозяином, но…». Обвиняемые утверждали, что говорили шутливо или дружески, а свидетели обвинителя – что оскорбление было нанесено по злобе и с ненавистью.

Суды очень внимательно рассматривали обстоятельства, при которых оскорбление наносилось, приравнивая словесное поношение к физической атаке. Действительно, то, что агрессивно выкрикивалось в местах скопления народа, всегда имело намерение нанести ущерб и вред. Уничтожить репутацию оскорбляемого. Особенно в том случае, если оскорбления наносились мужчине, прямо или косвенно. В этом, кстати, не было шовинизма. Как мы уже видели из статистики, женщины очень активно защищали свое доброе имя в суде, но словесно униженный мужчина терял, вместе с добрым именем, возможности быть уважаемым и принимаемым всерьез там, где делались карьера и деньги.
Что касается женщин, то, в большинстве случаев, карьера женщины ограничивалась удачным замужеством. Поэтому можно признать справедливость слов Уильяма Вогана: «Да будут прокляты те сикофанты, которые своими сплетнями и слухами мешают честной женщине преуспеть в честном замужестве!».

Когда Эллен Бриттани обвинила Джона Тавернера и Элизабет Мэттьюз в том, что они состоят в сексуальных отношениях, все свидетели были едины в мнении, что сплетни сильно повредили девичьей репутации Элизабет и ее брачным перспективам. А Ричард и Агнес Найтингейлы дошли со своим делом аж до Звездной палаты. Еще до их брака, кто-то написал по поводу Агнес неприличный стишок, в котором трое (!) любовников Агнес сравнивали между собой ее знаки предпочтения. Это дело любопытно тем, что на клеветников подали в суд только после того, как Агнес вышла замуж. Возможно, только после замужества она смогла позволить себе обращение в инстанции, но вероятнее то, что ее мужу нужно было получить легальное свидетельство того, что он не является рогоносцем.

Действительно, большинство судебных дел о диффамации поднимались замужними женщинами, а не девицами. Казалось бы, чем можно повредить «продвижению» женщины, которая уже достигла максимум возможного? Оказывается, многим. Достаточно радикальные протестантские реформаторы видели женскую неверность достаточной причиной для расторжения брака. Ничего нового, собственно. И в Средние века супружеская неверность была уважительной причиной для развода (вернее, аннулирования брака), но тогда линия церкви была настроена на примирение супругов, раскаяние и прощение. Реформация принесла новые веяния, где за раскаянием должно было следовать наказание.

Например, в 1610 году Звездная палата рассматривала обвинение Маргарет Смит в том, что она своей бранью расстроила семейную жизнь Анны Фанн. Маргарет заявила Анне, что та обесчестила дом, потому что она видела ее и Хопкинса «his breeches downe and bothe your bare bellies together”. После чего муж Анны был настолько оскорблен, что перестал пускать жену в супружескую кровать, и та была вынуждена уехать к своей матери в деревню. Известны случаи, когда слухи распускались и обвинения выкрикивались именно с целью развести супругов.

Интересная деталь: Звездная палата в своих слушаниях концентрировала внимание на практических результатах диффамации, на том, как сплетни, слухи или прямые оскорбления повлияли на жизнь жертвы, тогда как церковные суды ограничивались просто констатированием факта и свидетельских показаний.

Честь, репутация, старые дружеские связи могли пострадать из-за одной фразы. Например, в 1591 году Мэри Вартон ехидно осведомилась на публике у Анны Холстед, кто разодрал ей кожу на коленях и бедрах. После этого старинная подруга Анны, по ее собственным показаниям, «стала думать не так хорошо об Анне и решила ее избегать, пока та не очистит свое имя». А сосед счел нужным рассказать об инциденте мужу Анны, прибавив, что дело это «весьма подозрительное, и он не может думать хорошо о них, пока она не очистит свое имя».

Дело было в социальном кредите, разумеется. Для мужчины социальный кредит складывался из его самостоятельности, возможности содержать семью и поддерживать в этой семье порядок. Для женщины – из благонравия (что чаще всего понималось именно сексуальной моралью), умения строить соседские отношения, трудолюбия и тихой жизни. Нарушение только одной составляющей репутации одного из супругов нарушало социальный кредит всей семьи.

Насколько всерьез рассматривалось самое пристрастное обвинение, видно из дела Маргарет Дюрран от 1593 года. Маргарет, замужняя повариха, уволила одну из своих прислуг за воровство. Та направилась прямиком к конкуренту Маргарет, Роджеру Пепперу, который взял ее на работу, чтобы выведать все возможное о Маргарет. Очень скоро Роджер пошел по соседям с новостью, что Маргарет сожительствует с пивоваром. Оповестив соседей, он обратился к церковным властям. Приходской констебль прямо сказал, что обвинению не верит, потому что оно не сходится с репутацией Маргарет. Поскольку констебли были обязаны рапортовать обо всех обвинениях в адрес морали прихожан, в архивах суда появилась запись, взвешивающая социальный кредит всех сторон. Репутация Маргарет базировалась на том, что ее знали, как добросовестную и трудолюбивую, материально независимую женщину. А вот ее прислуга поставила своим утверждением под сомнение собственную сексуальную мораль. Если она знала, что происходит в доме поварихи и молчала, пока ее не уволили, то она – не что иное, как сводня. Пеппер, вовремя понявший, откуда ветер дует, подтвердил, что с рассуждениями констебля согласен.

автырь
Tags: история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments