govorilkin (govorilkin) wrote,
govorilkin
govorilkin

Category:

На обиженных воду возят. Три истории

Вчера читал пейджер речь Махатхира Мухаммада на той самой конференции, куда ВВП ездил щёки надувать, типо Россия — исламская страна, ога. Перевод корявый, ну, да ладно.

Красной линией через весь текст: мусульман унижают, мусульман оскорбляют, мусульман третируют, над ними смеются. Это безобразие, это недопустимо. Нужно собраться, объединиться и показать обидчикам кузькину мать. Каддафи дует в ту же дуду уже лет сорок. А тут к ним присоединяется строитель памятника террорюгам исламского «культурного центра» г-н Фейсал Абдул Рауф.

Это любимая тема мусульман, даже весьма приличных с виду — мы такие бедные, но гордые и очень мстительные. Мы вам отомстим за все унижения!

Я только не могу никак понять: о каких таких «унижениях» и «обидах»  речь? Их грабят проклятые ТНК? Очень неприятно, согласен. Но ТНК грабят всех — и негров, и малайцев, и даже белых англосаксов протестантского вероисповедания. И уж без помощи местных исламских элиток злодеи-олигархи из ТНК ни в одной исламской стране и дохлой мыши бы не украли. Может быть, они «обижаются» на то, что их как-то не так, не по уму и не по заслугам, встречают на Западе? Вот об этом я как раз хочу рассказать парочку историй.

История первая

Я тогда преподавал компьютерную безграмотность на интеграционных курсах (пришлось даже книжку по Windows+Office специально из нескольких источников скомпилировать — иначе невозможно было работать). В одной комнате шли мои занятия, а в соседней — занятия по немецкому языку, опять же, для «интегрантов».

В один прекрасный день (поздняя весна, почти лето, довольно жарко) появляется у нас некий господин из гордой и независимой исламской страны (пусть будет г-н Хассан). Начальство встречает его, как дорогого гостя, (ведомство по трудоустройству, страдающее тяжёлой формой интеграстии — потом как-нибудь объясню, в чём это выражается — за каждого такого студиозуса перечисляет фирме нехилую денюжку) и торжественно препровождает его в кабинет, где проходит (только начался) урок живаго великонемецкаго языка.

Через 10 минут г-н Хассан вылетает из кабинета — красный, как рак, и сталкивается чуть ли не нос к носу с шефом. Дальше происходит примерно такой диалог:

— Господин Хассан?!
— Я не быть туда!
— Куда «туда»?!
— Туда! (машет рукой в сторону кабинета). Я не учить туда немецкий!
— Прошу прощения, но почему?!
— Женщина!
— Женщина — что?!
— Женщина учить! Я мужчина! Нет мужчина учить? Почему нет мужчина учить? Женщина! Голова, волосы! Нога, рука, голый! Я не учить так! Нельзя!

Для маленькой консалтинговой фирмы, которая участвует в интеграционных программах, каждый студент — это удача. А потеря, соответственно, — неуд. Шеф делается сначала серым, а потом приобретает цвет варёной свёклы. Дело в том, что женщина, у которой не желает учиться немецкому г-н Хассан — как раз хороший специалист с соответствующим образованием и жена шефа. Да, чуть не забыл: шеф — африканец. Негр, стало быть. Соответственно, г-н Хассан позволяет себе орать на шефа и смотреть на него, как на говно: какой-то негр тут ему, Хассану — Хассану, пля! — командует, подумать только!

Понимая, что сейчас мультикультурная «идиллия» этой страны затрещит по всем швам, бочком выдвигаюсь так, чтобы сподручней оттащить шефа в направлении его кабинета.

В этот момент из кухни выходит наш столяр-плотник-прислугазавсё — немец, женатый, кстати, на африканке, крепкий мужик хорошо за пятьдесят. По лицу его видно — всё слышал. Он вежливо, но плотно берёт г-на Хассана за локоть одной рукой, а другой показывает на дверь:

— Выход — туда! Твоя идти — моя твоя проводить. Нога марш!

Занавес.

История вторая…

… приключилась уже в другом месте. Будучи в некотором роде «вольным стрелком» в коллективе — рабочий день ненормированный, могу 14 часов в офисе просидеть, могу 5 — в этот день я пришёл чуть ли не к обеду. И вижу: в холле сидит натуральный хизбаллон — штаны в носки заправлены, рубаха ниже колен, шапко вязаное на голове, борода клочками. Я, честно говоря, слегка оторопел: как-то ни среди коллег, ни в списке клиентов ничего такого вроде бы не значилось.

Снедаемый любопытством, заглядываю к нашему кадровику. Оказывается, зовут гостя Наср-Алла, и он — соискатель на место программиста по Javascript и чего-то там с веб-сервером нашего продукта. Наш демократичный до мозга костей генеральный — бывший хипарь, ныне доктор математики, любитель брюта и гоночных автомобилей — разместил объявление о найме через ведомство по трудоустройству. И вот результат.

Как сказано выше, генеральный — славный мужик во всех смыслах этого слова. Начав с арендуемого гаража, сегодня он возглавляет фирму с четырьмя филиалами — в Лондоне, Цюрихе, Сингапуре и Аделаиде, в которой работает почти полтысячи человек. Мы называем его просто Фредди. По пятницам он (если не инспектирует зарубежные штаб-квартиры) вместе с сотрудниками уговаривает ящик шампанского — разумеется, после работы, развлекая публику историями своей бурной юности.

Вообще, о нашем коллективе следует хотя бы немного рассказать. Это самый настоящий интернационал — помимо немцев, которых, в общем, большинство, это шведы и чехи, индийцы и поляки, китайцы и русские, евреи и турки (и ваш покорный слуга). Это не «мульти-культи» — это европейцы. Именно они олицетворяют будущее Европы, которое всё ещё, несмотря на многочисленные проблемы, возможно. Они — Европа, которую я люблю и частью которой — по крайне мере, мне хочется в это верить — являюсь.

Вот  Фредди — он до сих пор не избавился (подозреваю, нарочно) от своего протяжно-щебечущего цюрихского акцента, придающего отрывистой немецкой речи не передаваемое никакими словами очарование. Вот его ближайший друг и соратник, несмотря на разницу в возрасте — директор лондонского офиса Стэнли Хабиб, сын француженки и пакистанца, безукоризненно вежливый и в то же время сердечный, технократ с блестящим образованием, полученным в Массачусетском технологическом — хоть к ране его прикладывай. Вот Кармен — она родилась в Доминиканской Республике, переводит документацию к нашему продукту на испанский и помогает партнёрам из Латинской Америки в переговорах — кажется, я ни разу не видел её хмурой или озабоченной. К слову, её муж-иранец, Мердад — хореограф, у них очаровательный двухлетний малыш. Вот Экрам — редкой эрудиции специалист по РНР с чувством юмора, которому позавидует любой профессиональный комедиант (и которому отчаянно завидую я). Его жена Эрика, синеглазая красавица-блондинка — мать двух славных дочурок восьми и четырёх лет — врач-офтальмолог с внешностью и статью манекенщицы. Вот его приятель Озгюр — один из обаятельнейших людей, встреченных мною в жизни, — на нём держится, прошу простить за невольный каламбур, вся поддержка нашего продукта. Шестнадцатилетним пареньком он бежал вместе с любимой из-под тяжёлой руки родственников, собиравшихся их разлучить, к дяде в Германию. Дядя пустил беглецов переночевать, но утром выставил на улицу — не посмел пойти против воли старшего брата, отца Озгюра. Ребят приютили дядины соседи — одинокие старики-баварцы. Озгюр закончил университет и практически сразу начал работать у Фредди. Кроме дела, их связывает хобби — увлечение мотогонками. (Дилек руководит филиалом «Anson‘s» на Банхофштрассе.) Вот наш завхоз (хаусмайстер) Нур Али Хамид — его старший сын, лейтенант бундесвера, в совершенстве владеющий фарси, таджикским и урду, уже два года служит в Афганистане. Нур Али полностью одобряет решение сына: если талибы победят, говорит он, то рано или поздно придут сюда. У него свои счёты с дикарями и калеками, поклоняющимися чёрному камню, однако расспрашивать его мне неудобно — бог, как говорится, миловал, но в известные времена мы вполне могли оказаться с ним по разные стороны мушки. Вот Клаус — блестящий математик и фантастический зануда: ему ничего не стоит разбудить в полтретьего ночи с субботы на воскресенье нашего руководителя системной группы с требованием немедленно «запилить назад» засбоивший по неведомой причине VPN. Вот Сара — рыжеволосая зеленоглазая ирландка, неуловимо похожая на голливудскую «звёздочку» Эми Адамс — она «подтягивает» английский сотрудников, если есть такая необходимость. Наверное, на этом закончу пока — иначе вместо рассказа получится целый роман.

Пожалуй, ещё одно — совершенно необходимое на этот раз — отступление. Фредди — большой ценитель современного искусства. Кусочек холла перед кабинетом Фредди украшает инсталляция — несколько раколовок из нержавейки, затканных паутиной стальной проволоки. Все стены в офисе увешаны картинами — есть среди них и такие, что вызывают неоднозначную реакцию неподготовленной аудитории.

Мизансцена разыгралась такая.

Фредди с несколько стеклянной улыбкой направляется к соискателю, дабы приступить к собеседованию. Наср-Алла начинает подниматься ему навстречу. В этот момент из коридора, пыхтя и отдуваясь, появляются двое ребят из системной группы с картиной — два на полтора — наперевес, которыми руководит взвинченный автор произведения.

Охватив орлиным взглядом из-за диоптрий композицию (раньше Фредди и Наср-Аллы), я уже понял, что сейчас последует. Однако такой реакции, как у нашего гостя из солнечной долины Бекаа, никто — даже я, в принципе, неплохо знающий этот контингент — не ожидал.

Увидев картину, изображающую даму полусвета в эксгибиционистском порыве — роза в зубах, распахнутый плащ, под которым нет ничего, кроме пояса для чулок (художник, мать его так, ещё и сделал «акцент» кроваво-красным мазком на причинном месте) — Наср-Алла на несколько долгих секунд превратился в соляной столб. Опомнившись, он присел, издал громкое шипение, перемежаемое неразборчивыми, но наверняка цветистыми, ругательствами, и, ринувшись к выходу, со всей дури грохнулся о дверь своим правоверным, оскорблённым до дна души, организмом.

Присутствующих поразило нечто вроде ступора: мы тупо смотрели, как Наср-Алла, поднявшись и вытерев рукавом юшку с бороды, продолжил биться о дверь, аки шмель, вместо басовитого гудения издающий нечленораздельные вопли. Так продолжалось до тех пор, пока снаружи дверь не открыл кто-то из возвращающихся с ланча сотрудников: введённый с клавиатуры замка код освободил язычок, и Наср-Алла, едва сбив с ног своих невольных спасителей — это были, кстати, Клаус и Сара — вылетел вон из кяфирского вертепа.

Фредди сделался похож на своего тёзку Крюгера из одноимённого фильма: я знал, что в ярости он страшен, но никогда прежде его в таком состоянии не наблюдал. Повернувшись к кадровику, — бледный, с покрытым холодной испариной лбом, бедняга Майк всё ещё таращился на дверь, — Фредди прошипел:

— Удали объявление. Немедленно. И чтобы больше никогда, — слышишь?! Никогда!

История третья, рассказанная Экрамом

— Дедушка давно звал нас в гости. Честно говоря, я не люблю туда ездить и не делал этого уже лет десять. Там всё какое-то не моё… Не знаю, понимаешь ли ты, о чём я. (Я очень хорошо понимаю — и киваю утвердительно.) А тут опять звонит и просит: приезжай, я хочу своих правнучек увидеть.
— Ладно, говорю, в ноябре, может быть, если на работе не будет ничего срочного — мы как раз новую версию продукта готовим. Он обрадовался, принялся рассказывать, как нас будет встречать, — ну, я тоже раскис, знаешь. И вдруг дедушка говорит: скажи своей жене — не Эрике, а «своей жене» — у нас женщины все носят хиджаб, она тоже пусть наденет.
У меня всё внутри затряслось.
— Нет, дедушка. Не будет Эрика ходить в хиджабе. Это дело принципа.
— Она твоя жена и должна тебя слушаться. Если скажешь ей надеть платок — она наденет. Она твоя жена!
— Ты не понял, дедушка, — вежливо, очень вежливо говорю: не хочу его обижать. — Это мой принцип. Не Эрики, а мой. Я никогда не попрошу её надеть платок, хотя, если попросил бы, она бы надела. Не потому, что я её муж. Я её муж, а она — моя жена, потому что мы любим и бесконечно уважаем друг друга.
— Ты не уважаешь меня, не уважаешь наши традиции, — грустно говорит дедушка. — Почему, Экрам? Почему?
И тут меня переклинило.
— Потому что твоя традиция — это страх. Страх перед будущим, перед огромным, ярким и стремительно меняющимся миром, ужас бедного дикаря, который не смеет шагу ступить без того, чтобы не ухезаться со страху. Твоя традиция — это козья тропа, пещера троглодита, дырявый рыбацкий баркас, из которого ты пялишься на проходящий мимо сверкающий многопалубный лайнер! — Экрам взмахивает рукой и морщится. — Ну, конечно, я какие-то другие слова говорил, я даже не помню точно, что — меня «рвало на Родину»… Что он видел в жизни, кроме своего анатолийского пейзажа и духана с такими же, как он, степенными и мудрыми стариками? Только что мне их мудрость?! Я жил и работал в дюжине стран, с разными людьми, у которых столькому научился! Прав, тысячу раз прав был Ататюрк — традиция должна знать своё место, иначе тебя сомнут, растопчут, завоюют. Тот, кто держится за традицию, вымрет, как динозавры. Иногда мне кажется, что эту проклятую традицию кто-то специально накручивает, чтобы мы, люди, не двигались дальше, чтобы навсегда заточить нас на этой планете, а то и вообще уничтожить. Я выкричал всё это в трубку, бросил телефон — и увидел Эрику в проёме двери, со слезами на глазах и прыгающими губами. Она не понимает по-турецки, но она понимает меня, и этого мне достаточно… Мы не поедем к дедушке. Может быть, никогда.

Никогда — очень страшное слово. Не так ли?

автырь
Tags: душевное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment