govorilkin (govorilkin) wrote,
govorilkin
govorilkin

Category:

Лизар

Викентий Викентьевич Вересаев

Лизар

Солнце садилось за бор. Тележка, звякая бубенчиками, медленно двигалась по глинистому гребню. Я сидел и сомнительно поглядывал на моего возницу.
Направо, прямо из-под колес тележки, бежал вниз обрыв, а под ним весело струилась темноводая Шелонь; налево, также от самых колес, шел овраг, на дне его тянулась размытая весенними дождями глинистая дорога. Тележка переваливалась с боку на бок, наклонялась то над рекою, то над оврагом. В какую сторону предстояло нам свалиться?..
Мой возница Лизар - молчаливый, низенький старик - втягивал голову в плечи, дергал локтями и осторожно повторял: "Тпру!.. тпру!.."
- Как ты, дедка, не боишься? Ведь мы свалимся! - не выдержал я. Я готовился услышать в ответ классическое: "Небось!" Но Лизар неожиданно ответил:
- Свалимся, барин, - Христос-правда, свалимся!.. Как же не бояться? Уж то-то боюсь!
- Так ты бы на дорогу съехал.
- На дорогу! Увязнешь на дороге, гораздо топко. Дожди-то какие лили!
Погляди на Шелонь, - видишь, вздулась. Вода в ней свежая, чистая, что серебрина, а нынче вон как потемнела, - всю воду с болот взяла... "Не боюсь!" - повторил он, помолчав. - Уж так-то боюсь, ажно вспотел!
Он снял облезлую шапку и утер рукою лоб.
- А ты вот что, барин любимый! Слезай с тележки да вон до того яру через кустики и дойди. А я на дорогу спущусь, кругом объеду.
Я сошел с тележки. Лизар оживился, задергал вожжами и покатил по откосу в овраг. Бубенчики закатились испуганным, прерывистым звоном; тележка прыгала по промоинам, Лизар прыгал на облучке и натягивал вожжи.
- Н-но, гамыры!* - донеслось со дна оврага, словно из преисподней. Тележка, увязая в глине, потащилась в гору.
______________
* Гамыры - вялые, неповоротливые.

Я перебрался через овраг и пошел перелеском. По ту сторону Шелони, над бортом, тянулись ярко-золотые тучки, и сам бор под ними казался мрачным и молчаливым. А кругом стоял тот смутный, непрерывный и веселый шум, которым днем и ночью полон воздух в начале лета.
Среди ореховых и ольховых кустов все пело, стрекотало, жужжало. В теплом воздухе стояли веселые рои комаров-толкачиков, майские жуки с серьезным видом кружились вокруг берез, птички проносились через поляны волнистым, порывистым лётом. Вдали повсюду звучали девические песни, - была троица, по деревням водили хороводы.
Я остановился на опушке, около межи. Когда стоишь так один, не шевелясь, лицом к лицу с природой, то овладевает странное чувство: кажется, что она не замечает тебя, и ты, пользуясь этим, вот-вот сейчас увидишь и узнаешь какую-то самую ее сокровенную тайну. И тогда все окружающее кажется необычным и полным этой тайны. Под зеленевшими дубами земля была усыпана
темно-бурыми прошлогодними листьями; каждый лист шуршал и шевелился, какая-то скрытая жизнь таилась под ними; что это там - лесные муравьи, прорастающая трава?.. И все кругом слабо шумело и шуршало, словно живое, - трава, цветы, кусты. Не замечая человека, все как будто ожило и зажило
свободно, не скрываясь... Ветер мягко пронесся по матово-зеленой ржи и перебежал в осины. Осины зашептались, заволновались, с коротким шумом вздрагивая листьями; облако белых пушинок сорвалось с их сережек и, словно сговорившись с ветром, весело понеслось в темнеющую чащу.
Мне показалось, что справа кто-то смотрит. Я оглянулся. В десяти шагах сидели в траве два выскочившие из ржи зайца. Они сидели спокойно и с юмористическим любопытством глядели на меня. Как будто им было смешно, что и я надеюсь проникнуть в ту тайну, которую сами они и все кругом прекрасно знают. При моем движении зайцы переглянулись и, не спеша, несколькими
большими, мягкими прыжками, бесшумно отбежали к кустам ракитника; там они снова сели и, шевеля ушами, продолжали поглядывать на меня.
- О-го-го-го-го-ооо! - глухо донесся из-за ржи крик Лизара.
Я откликнулся. Зайцы снялись и стали удаляться неуклюже-легкими прыжками. Меж кустов долго еще мелькали их рыжие горбатые спины и длинные уши. Я вышел на дорогу.
Мы поехали дальше. Солнце село, из лощин потянуло влажным холодком.
- Хорошо бы теперь чайку попить, - сказал я.
- Ну что ж! Вот приедем в Якоревку, и попьешь чайку, - ответил Лизар. -
Ты, значит, чайку попьешь, отдохнешь, я походом коней покормлю, а там с холодочком и поедем дальше.
- А далеко до Якоревки?
Лизар удивился.
- До Якоревки-то? Да вон она!
Над рожью серели соломенные крыши деревни. Лизар встрепенулся и сильнее задергал вожжами. Мы въехали в узкую, уже потемневшую улицу, заросшую ветлами. Избы, как вообще в этих краях, были очень высокие, с окнами венцов на пятнадцать - двадцать от земли.
Лизар подъехал к избе. Около нее на суке ивы висели веревочные качели. На высоком крылечке никого не было, в окнах было темно. Лизар остановил лошадей, задумчиво поглядел на качели и крикнул:
- Эй, кума Агафья! Нельзя ли на качелях позыбаться у тебя? Горазд качели хороши!
На крыльцо вышла баба, прямая и худая, с сухим, строгим лицом.
- Кого говоришь? - спросила она.
- Самоварчик барину надобен, проезжающему... Будь здорова!
Баба внимательно оглядела меня с ног до головы.
- Здравствуйте... Сейчас сами отпили, можно наставить, - медленно ответила она. - Дунька! - позвала она так, как будто Дунька стояла рядом с нею. - Подложи шишек в самовар!.. Сейчас готов будет тебе.
Из сеней выглянула девушка с широким лицом и бойкими глазами под черными бровями. Она с любопытством оглядела меня и исчезла. Через десять минут на высоком крылечке кипел самовар. Я заварил чай. Заря догорала. Легкие тучки освещались сверху странным полусветом надвигавшейся белой ночи. На улице, окутанной бледным сумраком, были жизнь и движение, с конца ее лилась хороводная песня. Громкие голоса, скрашенные расстоянием, звучали задумчиво и нежно:

Не на много времени жизнь давалася,
За единый час миновалася...

В барском саду заливался соловей, оттуда тянуло запахом сирени и росистой свежестью сада. Ночь томила, в душе поднимались смутные желания. Становилось хорошо и грустно.
Под крыльцом послышался шепот. Мужской голос спрашивал:
- Ты что ж гулять не приходишь?
- А тебе что? - лукаво ответил голос Дуньки, тоже вполголоса.
- Что, что! Все девки в хороводе, а тебя нету. На кой они мне?.. Кто это у вас?
- Барин проезжающий чай пьет. Самовар ему наставляла я.
- Самовар? - Мужской голос вдруг перервался. - Само... вар?
- Пошел ты, дьявол!
- Нишкни! Идут!
Голоса смолкли. Лизар, засыпавший лошадям овес, поднялся на крылечко. Я достал бутылку, налил водкою рюмку и чашку. Предложил чашку Лизару. Лизар задвигал плечами, маленькие глаза под нависшими бровями блеснули.
- Ну, почеремонимся! - стыдливо усмехнулся он, быстро стащил с головы шапку и принял чашку. - Здравствуй!
Мы выпили, закусили. Стали пить чай. Лизар держал в корявых руках блюдечко и, жмурясь, дул в него. Хозяйка снова появилась на пороге, прямая и неподвижная. За ее юбку держались два мальчугана. Засунув пальцы в рот, они исподлобья внимательно смотрели на нас. Из оконца подызбицы тянуло запахом прелого картофеля.
Хозяйка тихо спросила:
- Разродилась сноха твоя?
- Разродилась, матушка, разродилась, - поспешно ответил Лизар.
- Мертвого выкинула?
- Зачем мертвого? Живого.
- Живого?.. А у нас тут баяли, мертвого выбросит. Старуха Пафнутова гомонила, - горазд тяжко рожает, не разродится.
- С чего не разродиться? За дохтуром спосылали! - Лизар улыбнулся длинной, насмешливой улыбкой. - Приехал, клещами ребеночка вытащил - живого, вот и гляди.
Хозяйка покачала головой.
- Клещами!
- Делают не знамо что! - вздохнул Лизар.
- Как не знамо что? - возразил я. - Живого ведь вытащили, чего ж тебе?
А не помог бы доктор, ребенок бы умер.
- "Живого", "живого", - повторил Лизар и замолчал. - Так они нам ни к чему!.. Довольно, значит! Будет! И так полна изба. Чего ж балуются, дохтура беспокоят? Сами хлеб жевали-жевали, а дохтор приезжай к ним - глота-ать!..
Избаловался ныне народ, вот что! С негой стали жить, с заботой, о боге не мыслят. Вон бобушки* по деревням ходят, ребят клюют; сейчас приедет фершалиха, начнет ребят колоть; всех переколет, ни одного не оставит. Заболел кто, - сейчас к дохтору едет... Прежде не так было...
______________
* Бобушками в Псковской губернии называют оспу.

Лизар вздохнул.
- Прежде, барин мой жалобный, лучше было. Жили смирно, бога помнили, а господь-батюшка заботился о людях, назначал всему меру. Мера была, порядок! Война объявится, а либо голод, - и почистит народ, глядишь - жить слободнее стало; бобушки придут, - что народу поклюют! Знай, домовины готовь! Сокращал господь человека, жалел народ. А таперичка нету этого. Ни войны не слыхать, везде тихо, фершалих наставили. Вот и тужит народ землею. Что сталось-то, и не гляди! Выедешь с сохою на нивку, а что арать, не знаешь. Сосед кричит: "Эй, дядя Лизар, мою полоску зацепил!" Повернулся - с другого боку: "Мою-то зачем трогаешь?!" Во-от какое стеснение!.. Скажем, куму взять. - Лизар кивнул на хозяйку. - Пять сынов у них, видишь? Ребята всё малые, что паучки,
а вырастут, - всех нужно произвести к делу... К делу нужно произвести! А земли на одну душу. Вот и считай тым разом, - много ли на каждого придется?
- Да так сказать, ничего и не придется, - поучающе сказала хозяйка.
Лизар развел руками.
- Ничего! На кой же они нужны! На сторону нам ходить некуда, заработки плохие!.. Ложись да помирай. По нашему делу, барин мой любимый, столько ребят не надобно. Если чей бог хороший, то прибирает к себе, - значит, сокращает семейство. Слыхал, как говорится? Дай, господи, скотинку с
приплодом, а деток с приморцем. Вот как говорится у нас!
Хозяйка сочувственно слушала Лизара и ласково гладила по волосам жавшихся к ней ребят.
- Губят нас, можно сказать, пустячные дела, - продолжал захмелевший Лизар. - Бессмертная сила народу набилась, а сунуться некуда, концов-выходов нету. А каждый на то не смотрит, старается со своей бабой... Э-эх! Не глядели бы мои глаза, что делается!.. Уж наказываешь сынам своим: будьте,
ребятушки, посмирнее, - сами видите, дело наше маленькое, пустячное. И понимают, а глядишь, - то одна сноха неладивши породит, то другая...
- И то сказать: не из соломы сплетены, - вздохнула хозяйка.
- Тяжкое дело, тяжкое дело! - в раздумье произнес Лизар. - А только я так домекаюсь, что бабам бы тут порадеть нужно, вот кому. Сходи к дохтору, поклонись в ножки, - они учены, знают дело. Поклонишься - дадут тебе капель.
Ведь за это не то что яичек - гуся не пожалеешь. Как скажешь, есть такие капли? - спросил Лизар, значительно и испытующе поглядев на меня.
Он говорил долго. А вдали звучали песни, и природа изнывала от избытка жизни. И казалось, - вот стоят два разлагающихся трупа и говорят холодные, дышащие могильной плесенью речи. Я встал.
- Пора ехать!
- И то пора!
Лизар суетливо поднялся и пошел к лошадям.
Заря совсем погасла, когда мы двинулись. Была белая ночь, облачная и тихая. У околицы еще шел хоровод, но он уж сильно поредел и с каждой минутой таял все больше. А в бледном полумраке - на гумнах, за плетнями, под ракитами - везде слышался мужской шепот, сдержанный девичий смех.
Из проулка навстречу нам вышла парочка. Молодцеватый парень с русой бородкой и девушка в красном платочке медленно переходили дорогу, тесно прижавшись друг к другу. С широкого, миловидного лица девушки без испуга глянули на меня глаза из-под черных бровей. Кажется, это была Дунька.
За околицей нас снова охватил стоявший повсюду смутный, непрерывный шум весенней жизни. Была уж поздняя ночь, а все кругом жило, пело и любило.
Пахло зацветающей рожью. В прозрачно-сумрачном воздухе, колыхаясь и обгоняя друг друга, неслись вдали белые пушинки ив и осин - неслись, неслись без конца, словно желая заполнить своими семенами весь мир.
Отдохнувшие лошади бойко бежали по дороге. Светло-желтый песок весело шуршал под колесами. Водка испарилась из головы Лизара, он снова примолк. Я со странным чувством, как на что-то чужое тут и непонятное, смотрел на него... Мы спустились в лощину.
- Тпру!.. Тпру!.. - вдруг испуганно произнес Лизар. Он остановил у мостика лошадей, соскочил и стал торопливо привязывать сорвавшуюся постромку. Шум тележки смолк.
Тогда меня еще сильнее охватила эта через край бившая кругом жизнь. Отовсюду плыла такая масса звуков, что, казалось, им было тесно в воздухе. В лесу гулко, перебивая друг друга, заливались соловьи, вверху лощины задумчиво трещал коростель; кругом, во влажной осоке, обрывисто и загадочно стонали жабы, квакали лягушки, из-под земли бойко неслось слабое и мелодическое "туррррррр"... Все жило вольно и без удержу, с непоколебимым сознанием законности и правоты своего существования. Хороша жизнь! Жить, жить, - жить широкой, полной жизнью, не бояться ее, не ломать и не отрицать себя, - в этом была та великая тайна, которую так радостно и властно
раскрывала природа.
И среди этого таинства неудержимо рвущейся вширь жизни - он, сжавшийся в себя, с упорными думами о собственном сокращении!.. Царь жизни!

1899
Tags: недоброе, полезное, хруст французской булки
Subscribe

  • на арене цирка очередной совковый высерок

    мало того, что совок и булкохруст, так еще и православнутый %-/ существо клепающее портянки текстов, будучи уличенным в ебанутости, начинает…

  • РомантикЪ Гражданской войны

    Михаил Миров: Три встречи Вместо эпиграфа..... Когда сидел в том году от нечего делать почти месяц в Ленинке - попалась такая вот книга.…

  • попаданцам на заметку

    о личных увлечениях Ленина Скажите: многие из вас и ваших знакомых легко делают капитанский выход на турнике? А в 45-50 лет? А Ильич…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments