govorilkin (govorilkin) wrote,
govorilkin
govorilkin

Categories:

«ПАРХАТЫЙ БОЛЬШЕВИСТСКИЙ КАЗАК»

Как едва ли не любая абсолютно неправдоподобная история, и эта тоже -- просто социалистическая реальность. Я отвечаю в ней за достоверность любой детали (хотя в некоторых нюансах могу ошибиться).
В 1938 году в славном городе Одессе на действительную службу в Красную Армию был призван со второго курса художественного училища золотушный еврейский мальчик Изя Лайсман (в будущем Исаак Моисеевич). Что там в одесском военкомате происходило: может, военком был антисемит, может, от Изи пахло не только красками и скипидаром? Но определили его бойцом в кавалерию, в казачью часть.
Вполне вероятно, что Изя и трудился над украшением Ленинской комнаты, но порядки в Красной Армии несколько отличались от Советской, слишком недавно она еще была царской, и потому Изя, хотел он этого или не хотел, научился лихо скакать на коне, разрубать лозу, отрастил рыжий чуб, а кривые еврейские ножки преобразились в литой овал казачьего воина.
 
41-й год Изя, уже ставший Исааком, встретил вполне боеспособным бойцом, умеющим хорошо выпить, причем и в этом состоянии исполнить любой приказ (вообще-то именно в таком виде их и легче всего исполнять). Единственное, от чего он не смог избавиться, --это от отвратительного для чуткого казачьего уха акцента, намертво въевшегося в речь мальчика из бедной местечковой семьи. Конечно, явление совершенно дикое -- картавое горловое курлыканье кавалерийского бойца. Но был же в советском правительстве зампред Дымшиц, так почему казачий эскадрон, полк, дивизия и корпус не могли иметь одного своего еврея?
Сражался Исаак крепко, отступал до Москвы, потом накатил со своим гвардейским корпусом на Берлин и украсил боевыми наградами свою тщедушную грудь, которая, несмотря на укрепление нижней части тела и отвердение ног, оставалась узковатой. В 45-м орденов у Исаака насчитывалось пять, а медали вешать было уже негде. Настоящие фронтовики с передовой, а не представители штабов, «Смерша» и заградительных отрядов, оценили бы, что это означает, но нет их уже с нами. В том же 45-м он стал помкомвзвода в звании старшего сержанта, что в принципе неплохая казачья карьера для евреев, потому что, понятно, дай им волю, так они в войсковых атаманах окажутся. В начале мая того же 45-го Исаак со своими бойцами лихо ворвался на территорию фашистского концлагеря. Эсэсовская охрана к тому времени благополучно разбежалась, оставив вместо себя мальчишек гитлерюгенда. Увидев заключенных и все остальное, Исаак приказал кучке сопливых мальчишек в форме выстроиться и лично всех порубил. Развалил по-казачьи -- на две половинки... После этого старший сержант гвардейского кавалерийского корпуса Исаак Лайсман потерял психическую устойчивость и был направлен на Родину на излечение в психушке.
...В Москве Исаак Моисеевич появился в разгар «оттепели» неизвестно откуда, но с членским билетом Союза художников СССР. Ничего не забывающая Родина дала ему комнату в дикой коммуналке на Садовом у «Форума». Пенал -- на ширину окна. На одной из длинных стен Лайсман пробовал цвета и был единственным из известных мне художников с такой просторной палитрой, у другой -- стоял сундук со всем имуществом сержанта-художника, на котором он и спал. Коммуналка Изю не любила из-за отвратительного музыкальному московскому уху акцента, но боялась из-за дикого казачьего нрава. Очень отдаленно Исаак Моисеевич напоминал персонажа Ролана Быкова в фильме «Служили два товарища», только таким веселым он не был.
Лайсман не пропускал ни одной художественной выставки. На одной из них меня с ним и познакомил друг моих родителей, который учился с Изей в 38-м в Одессе. Благополучному другу своей юности Изя каждый раз говорил: «Леня, ты посмотри: что они пишут? Космополиты!» -- и исчезал до встречи на следующем вернисаже.
В 1972-м Исаак Моисеевич Лайсман одним из первых засобирался в Израиль. Поскольку он производил впечатление явно недолеченного, то выездную визу получил сразу. Но когда Лайсман узнал, что полагается сдать все фронтовые награды, то отыгрался за всех поруганных до него в ОВИРе. Он заявлялся туда ежедневно и с вдвойне отвратительным для внимательного ОВИРовского уха акцентом, да еще с казачьим напором подробно рассказывал, за что он получал каждую из наград. На орден уходило не меньше недели. Когда обширный перечень заканчивался, Исаак Моисеевич со свойственной казакам упертостью, а евреям занудностью начинал все снова. Лайсман -- единственный, кто сломал государственную машину: затерроризированный ОВИР разрешил гражданину Лайсману, славному герою Великой Отечественной, вывезти с собой свои государственные награды на место будущего постоянного жительства в Израиль.
Но когда дошла очередь до партбилета, то все оказалось строже, так как дело было связано с райкомом партии. Изя кричал, используя народные казачьи слова, со своим, трижды неприятным централизованному райкомовскому уху, акцентом: «Где вы, суки, были, когда я свой партбилет перед боем под Москвой в 41-м (дальше длинную цепочку слов опускаем) получал?» В ОВИРе уже мечтали об отъезде товарища Лайсмана на его историческую родину больше, чем о победе коммунизма на родине своей.
В конечном счете в райкоме тоже оказался свой еврей -- и Изе однажды сообщили, что они уже связались с компартией Израиля и там согласились учесть более чем тридцатилетний стаж товарища Лайсмана в славных рядах ВКП(б)-КПСС. А поскольку Устав партии не позволяет вывозить за рубеж партбилет, Исаак Моисеевич может сдать его на хранение в райком. Как настоящий коммунист Изя не мог не подчиниться родному Уставу, тем более что от той партии, которая ему столько дала, его не отлучали.
На ордена у Изи ушло два года, на партбилет года три, так что отбывал он из Шереметьева еще старого, но новое уже вовсю строилось к Московской олимпиаде. Провожал его сын дяди Лени, Шурик, уже известный московский художник. К границе Советского Союза Исаак Моисеевич Лайсман подошел в плащ-палатке с солдатским сидором за плечами и с эмалированным ведром в левой руке, где концентрическими кругами были уложены тюбики с масляными красками. «Шурик, -- сказал на прощание дядя Изя, -- когда будешь уезжать, запомни, так лучше всего упаковывать краски».
Перед таможенным постом плащ-палатка распахнулась, открыв узкую Изину грудь, всю скрытую за сверкающими рядами орденов и медалей. Таможенник вытянулся и почему-то отдал честь, хотя и был без фуражки. Изя ему кивнул и отправился на землю обетованную, твердо ступая на своих кавалерийских ногах: герой войны, еврей-казак, слегка сумасшедший художник, короче -- чистый как слеза продукт нашей в прошлом великой страны.
Из Израиля он один раз прислал дяде Лене письмо. «Все обман», -- по-библейски заметил он... и исчез, теперь уже навсегда.

Виталий МЕЛИК-КАРАМОВ  Фото из архива «Огонька», рисунок В. Власова
Tags: душевное, юмор
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments