govorilkin (govorilkin) wrote,
govorilkin
govorilkin

Categories:

Из разряда, смеяться и плакать одновременно

«Ну что, разве я плохая мать?» — риторически спрашивает меня мама, когда приезжает раз в месяц и готовит еду на сорок человек. Мама уедет, считая, что нам хватит ведра щей до её следующего приезда. Я отдаю половину таза с котлетами учительнице музыки сына, пирожки — консьержке, запечённое мясо — подруге, которая устраивает романтический ужин для потенциального мужа. Я не могу объяснить маме, что не надо готовить. Не надо умирать от жара духовки и резаться ножом. Надо просто посидеть со мной на кухне. Можно даже не говорить. Просто посидеть и погладить по голове. У меня дикие головные боли. Уже давно. Ничего не помогает. А мама погладит по волосам, и всё — ничего не болит. Если гладит долго — хватает на несколько дней. Но она считает, что хорошая мать должна накормить. И каждый раз обсуждает со мной меню. Каждый раз обижается, когда я говорю, что мне всё равно.

У мамы комплекс, что она — плохая мать. Когда мне было шестнадцать, я тоже так считала. Такой же комплекс развивается сейчас у меня по отношению к собственным детям.

Мама регулярно теряла меня на вокзалах, и я очень быстро научилась подходить к милиционеру и говорить: «Здравствуйте, моя мать меня опять потеряла». Проблема была в другом. Мама у меня Киселёва, но в комнате милиции её обычно встречали фразой: «А-а-а-а! Киселёва!», которая у меня сложилась в фамилию Акиселёва. Когда мама очень волновалась или сердилась, то называла меня не Машей, а Маргаритой. Поэтому милиционерам я заявляла, что меня зовут Маргарита. Мама металась по платформам под звуки объявления: «Потерялась Маргарита Акиселёва. Мать срочно просим пройти в комнату милиции», совершенно не соображая, что речь идёт о её дочери.

А я забыла свою четырёхмесячную дочь в лифте. Я вышла с детьми — Васей и Симой — гулять. По дороге домой я, как всегда, орала на восьмилетнего Васю — уже не помню, по какому поводу. Ехали в грузовом лифте. Я продолжала орать на Васю, когда открывала одну, потом вторую дверь, мыла руки, переодевалась. В дверь позвонили. На пороге стояла консьержка с нашей коляской. Я спустилась вниз по косяку. Грузовой лифт у нас всегда спускается на первый этаж. Коляску нашу знают все. Сима — девочка молчаливая и уравновешенная. Боже, хорошо, что муж не знает…

Мама отдавала меня «напрокат» своему другу дяде Лёше. Дядя Лёша делил имущество бабки-покойницы, на которое претендовали ещё три родственницы. Дядя Лёша хотел обойтись мировым соглашением и играл роль отца-одиночки, а меня демонстрировал в качестве «дочки». Я была симпатичной девочкой, с косичками, бантиками, большими влажными глазами, как у подбитой лани (выражение дяди Лёши). Дядя Лёша рассказывал родственницам о том, как умерла моя (не настоящая) мама (его мифическая жена) и он остался один с дочкой на руках, и как ему тяжело, и как он меня любит и больше никогда не женится. У меня слёзные каналы расположены близко, а воображение хорошее, и в этот момент я начинала вполне натурально рыдать, представляя себе умершую маму и дядю Лёшу в роли папы. Родственницы кидались меня успокаивать и отдавали спорное имущество дяде Лёше. Даже своё предлагали, но он благородно отказался. С тех пор я очень трепетно отношусь к недвижимому имуществу и подозрительно к родственникам.

А традиционный сюсюкательный вопрос: «Чья девочка такая хорошая?» — до сих пор меня в дрожь бросает. Вместо положенного ответа: «Мамина» или «Папина» — я вытягивалась в струнку и рапортовала: «Киселёвой Ольги Ивановны, 1949 года рождения, место прописки…»

Однажды я не сдержалась и обратилась к Васе: «Чей мальчик такой золотой?» Он подошёл ко мне и совершенно серьёзно сказал: «Мама, запомни, я твой сын».

Вася родился почти девять лет назад. Я гадаю, у него ранняя, как у меня, детская память или он ничего не помнит? У нас была крошечная сидячая ванна, и я регулярно била его головой об кран — такой настоящий, не смеситель, когда подмывала. «Гулял» он на балконе в коляске. И даже когда у соседей обрушился балкон вместе с хранившейся на нём зимней резиной, я не перестала выставлять коляску, укрытую полиэтиленом, обгаженным голубями тремя слоями.

Я бросала Васю на маляршу, которая переклеивала у нас обои, и убегала на работу дежурить. Прибегала и видела, как Вася сидит в какашках и с аппетитом ест малярную кисть, а малярша говорит, что всё в порядке, только «малой маленько обоссался и пять минут назад ещё и обосрался, но памперс не меняла, потому как не напасёшься». Ну и что? У меня, например, была любимая воспитательница в детском саду — горбатая лилипутка Ирочка. Она была ненамного выше меня, а мне нравилось кататься у неё на горбу. Она лихо забрасывала меня на спину, кричала «и-го-го» и скакала по комнате. Только просила: «Отпусти горб, держись за шею». Кстати, я её считала красивейшей из женщин и очень хотела быть на неё похожей.

Я потеряла Васю в однокомнатной квартире с жилой площадью 30 квадратных метров. В квартире, в которой стоял один диван, два кресла и книжный шкаф. Всё. Я думала, что сошла с ума. Я представила, что Вася — это вещь, которая иногда исчезает. Лилипутка Ирочка в таких случаях обращалась к домовому: «Поиграй, поиграй и отдай». Так вот я сидела на полу и обращалась к домовому. Вася нашёлся в барабане стиральной машины, которая стояла на кухне и на которой я готовила за неимением нормального стола. Сын лежал в груде грязного белья и сладко спал. С тех пор я всегда покупаю стиральные машины, которые загружаются сверху.

Это ладно. Меня мама однажды на кладбище потеряла. Умерла её начальница. Не пойти было никак нельзя. Меня оставить не с кем. В саду — карантин. Меня оставили рядом с кладбищенским киоском, в котором продавали цветы. Мама заплатила три рубля продавщице, чтобы за мной присмотрела. Продавщица выдала мне букет искусственных цветов и ушла к покупателям. Я пошла сажать цветы на могилы. «Маша! Маша! Маргарита! Маргарита!» — кричала мама, бегая между могилами. «Бедная, бедная женщина», — думали люди. «Я дочь потеряла!» — кричала им мама. «Конечно, конечно, — успокаивали её люди, — потеряла. Все мы близких теряем». — «Тьфу, я её по-настоящему потеряла!» — плакала моя мама. «Бедная, бедная женщина», — говорили люди.

У меня таких историй много. Только начни вспоминать. Вот я и думаю, мама теперь готовит как подорванная. А что буду делать я?

автырь
Tags: душевное, юмор
Subscribe

  • Евгений Чебатков

  • Взоржал

    бонус

  • Fail-Bahn

    Сидять два кума в полі, відпочивають. Раптом бачать – у небі невеличкий літак, який, навіть, не летить, а ніби повзе по небу і гуркотить, як горбатий…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments